Краткая коллекция англтекстов

Вальтер Скотт

Quentin Durward/Квентин Дорвард


english Русский
I am as free as Nature first made man,
Ere the base laws of servitude began
When wild in woods the noble savage ran.

Свободен я, как были все вначале:
Людей законы не порабощали,
И дикари лесные вольность знали."Завоевание Гранады"
While Quentin held the brief communication with the ladies necessary to assure them that this extraordinary addition to their party was the guide whom they were to expect on the King's part, he noticed (for he was as alert in observing the motions of the stranger, as the Bohemian could be on his part) that the man not only turned his head as far back as he could to peer at them, but that, with a singular sort of agility, more resembling that of a monkey than of a man, he had screwed his whole person around on the saddle so as to sit almost sidelong upon the horse, for the convenience, as it seemed, of watching them more attentively. Пока Квентин успокаивал дам, объясняя им, что странный наездник, присоединившийся к их компании, был тот самый проводник, которого должен был прислать им король, он заметил (так как не менее зорко следил за цыганом, чем цыган за ним), что тот не только беспрестанно поворачивал голову в их сторону, но, изогнувшись с чисто обезьяньей ловкостью, умудрялся сидеть в седле почти задом наперед и не спускал с них внимательных глаз.
Not greatly pleased with this manoeuvre, Quentin rode up to the Bohemian and said to him, as he suddenly assumed his proper position on the horse, Не особенно довольный таким поведением, Квентин подъехал к цыгану (который при его приближении спокойно переменил позу) и сказал ему:
"Methinks, friend, you will prove but a blind guide, if you look at the tail of your horse rather than his ears." -- Послушай, приятель, если ты будешь смотреть на хвост своей лошади, вместо того чтобы глядеть на ее уши, у нас вместо зрячего окажется слепой проводник.
"And if I were actually blind," answered the Bohemian, "I could not the less guide you through any county in this realm of France, or in those adjoining to it." -- Если б я даже был и вправду слепой, -- ответил цыган, -- то и тогда мог бы провести вас по любой из французских или соседних провинций.
"Yet you are no Frenchman," said the Scot. -- Но ведь ты не француз? -- спросил Дорвард.
"I am not," answered the guide. -- Нет, -- ответил проводник.
"What countryman, then, are you," demanded Quentin. -- Где же твоя родина?
"I am of no country," answered the guide. -- Нигде.
"How! of no country?" repeated the Scot. -- Как это -- нигде?
"No," answered the Bohemian, "of none. I am a Zingaro, a Bohemian, an Egyptian, or whatever the Europeans, in their different languages, may choose to call our people, but I have no country." -- Так, нигде! Я -- зингаро, цыган, египтянин или как там угодно европейцам на разных языках величать наше племя. Но у меня нет родины.
"Are you a Christian?" asked the Scotchman. -- Ты христианин? -- спросил Дорвард.
The Bohemian shook his head. Цыган покачал головой.
"Dog," said Quentin (for there was little toleration in the spirit of Catholicism in those days), "dost thou worship Mahoun?" -- Собака! -- воскликнул Квентин (католики тогда не отличались терпимостью). -- Значит, ты поклоняешься Магомету?
[Mahoun: Mohammed. It was a remarkable feature of the character of these wanderers that they did not, like the Jews whom they otherwise resembled in some particulars, possess or profess any particular religion, whether in form or principle. They readily conformed, as far as might be required, with the religion of any country in which they happened to sojourn, but they did not practise it more than was demanded of them. . . . S.] нет соответствия
"No," was the indifferent and concise answer of the guide, who neither seemed offended nor surprised at the young man's violence of manner. -- Нет, -- кратко и хладнокровно ответил проводник, нимало, по-видимому, не удивленный и не обиженный грубым тоном молодого шотландца.
"Are you a Pagan, then, or what are you?" -- Так ты язычник или... Кто же ты, наконец?
"I have no religion," answered the Bohemian. -- У меня нет религии, -- ответил цыган.
Durward started back, for though he had heard of Saracens and Idolaters, it had never entered into his ideas or belief that any body of men could exist who practised no mode of worship whatever. He recovered from his astonishment to ask his guide where he usually dwelt. Дорвард отшатнулся. Он слышал о сарацинах и об идолопоклонниках, но ему никогда и в голову не приходило, что может существовать целое племя, не исповедующее никакой веры. Опомнившись от первого изумления, он спросил проводника, где тот живет.
"Wherever I chance to be for the time," replied the Bohemian. "I have no home." -- Нигде... Живу где придется, -- ответил цыган, -- у меня нет жилища.
"How do you guard your property?" -- Где же ты хранишь свое имущество?
"Excepting the clothes which I wear, and the horse I ride on, I have no property." -- Кроме платья, что на мне, да этого коня, у меня нет никакого имущества.
"Yet you dress gaily, and ride gallantly," said Durward. "What are your means of subsistence?" -- Но ты хорошо одет, и лошадь у тебя превосходная, -- заметил Дорвард. -- Какие же у тебя средства существования?
"I eat when I am hungry, drink when I am thirsty, and have no other means of subsistence than chance throws in my Way," replied the vagabond. -- Я ем, когда голоден, пью, когда чувствую жажду, а средств существования у меня нет, кроме случайных, когда мне их посылает судьба, -- ответил бродяга.
"Under whose laws do you live?" -- Каким же законам ты повинуешься?
"I acknowledge obedience to none, but an it suits my pleasure or my necessities," said the Bohemian. -- Никаким. Я слушаюсь кого хочу или кого заставит слушаться нужда, -- сказал цыган.
"Who is your leader, and commands you?" -- Но есть же у вас начальник? Кто он?
"The father of our tribe -- if I choose to obey him," said the guide, "otherwise I have no commander." -- Старший в роде, если я захочу его признать, а не захочу -- живу без начальства.
"You are, then," said the wondering querist, "destitute of all that other men are combined by -- you have no law, no leader, no settled means of subsistence, no house or home. You have, may Heaven compassionate you, no country -- and, may Heaven enlighten and forgive you, you have no God! What is it that remains to you, deprived of government, domestic happiness, and religion?" -- Так, значит, вы лишены всего, что связывает других людей! -- воскликнул изумленный Квентин. -- У вас нет ни законов, ни начальников, ни определенных средств к жизни, ни домашнего очага! Да сжалится над вами небо -- у вас нет родины, и -- да просветит и простит вас всевышний! -- вы не веруете в бога! Так что же у вас есть, если нет ни правительства, ни семьи, ни религии?
"I have liberty," said the Bohemian "I crouch to no one, obey no one -- respect no one -- I go where I will -- live as I can -- and die when my day comes." -- У меня есть свобода, -- ответил цыган. -- Я ни перед кем не гну спину и никого не признаю. Иду куда хочу, живу как могу и умру, когда настанет мой час.
"But you are subject to instant execution, at the pleasure of the Judge?" -- Но ведь по произволу каждого судьи тебя могут казнить?
"Be it so," returned the Bohemian, "I can but die so much the sooner." -- Так что же? Рано или поздно -- все равно надо умирать.
"And to imprisonment also," said the Scot, "and where, then, is your boasted freedom?" -- А если тебя посадят в тюрьму, -- спросил шотландец, -- где же тогда будет твоя хваленая свобода?
"In my thoughts," said the Bohemian, "which no chains can bind, while yours, even when your limbs are free, remain fettered by your laws and your superstitions, your dreams of local attachment, and your fantastic visions of civil policy. Such as I are free in spirit when our limbs are chained. -- You are imprisoned in mind even when your limbs are most at freedom." -- В моих мыслях, которые никакая цепь не в силах сковать, -- ответил цыган. -- В то время как ваш разум, даже когда тело свободно, скован вашими законами и предрассудками, вашими собственными измышлениями об общественных и семейных обязанностях, такие, как я, свободны духом, хотя бы их тело было в оковах. Вы же скованы даже тогда, когда ваши члены свободны.
"Yet the freedom of your thoughts," said the Scot, "relieves not the pressure of the gyves on your limbs." -- Однако свобода твоего духа едва ли может уменьшить тяжесть твоих цепей, -- заметил Дорвард.
"For a brief time that may be endured," answered the vagrant, "and if within that period I cannot extricate myself, and fail of relief from my comrades, I can always die, and death is the most perfect freedom of all." -- Недолго можно и потерпеть, -- возразил бродяга. -- Если же мне не удастся вырваться на волю самому или не помогут товарищи, умереть всегда в моей власти, а смерть -- это самая полная свобода!
There was a deep pause of some duration, which Quentin at length broke by resuming his queries. Наступило довольно продолжительное молчание, которое Квентин прервал наконец новым вопросом:
"Yours is a wandering race, unknown to the nations of Europe. -- Whence do they derive their origin?" -- Итак, вы -- бродячее племя, неизвестное европейцам... Откуда же вы родом?
"I may not tell you," answered the Bohemian. -- Этого я не знаю.
"When will they relieve this kingdom from their presence, and return to the land from whence they came?" said the Scot. -- Когда же вы наконец покинете Европу и возвратитесь туда, откуда пришли?
"When the day of their pilgrimage shall be accomplished," replied his vagrant guide. -- Когда исполнится срок нашего странствования.
"Are you not sprung from those tribes of Israel which were carried into captivity beyond the great river Euphrates?" said Quentin, who had not forgotten the lore which had been taught him at Aberbrothick. -- Не потомки ли вы тех колен Израиля, которые были уведены в рабство за великую реку Евфрат? -- спросил Квентин, не забывший еще уроков, преподанных ему в Абербротокском монастыре.
нет соответствия [Колена -- здесь: племена. В 586 году до н.э. Иудейское царство древних евреев в Палестине было разрушено вавилонским царем, а его население уведено в плен в Вавилон, на берега Евфрата.]
"Had we been so," answered the Bohemian, "we had followed their faith and practised their rites." -- Если б мы были потомки израильтян, мы бы сохранили их веру, обряды и обычаи, -- ответил цыган.
"What is thine own name?" said Durward. -- Как твое имя? -- спросил Дорвард.
"My proper name is only known to my brethren. The men beyond our tents call me Hayraddin Maugrabin -- that is, Hayraddin the African Moor." -- Мое настоящее имя известно только моим единоплеменникам. Люди, которые не живут в наших шатрах, зовут меня Хайраддином Мограбином, что значит: Хайраддин -- африканский мавр.
"Thou speakest too well for one who hath lived always in thy filthy horde," said the Scot. -- Однако ты слишком хорошо говоришь для человека, выросшего в вашей дикой орде, -- сказал шотландец.
"I have learned some of the knowledge of this land," said Hayraddin. "When I was a little boy, our tribe was chased by the hunters after human flesh. An arrow went through my mother's head, and she died. I was entangled in the blanket on her shoulders, and was taken by the pursuers. A priest begged me from the Provost's archers, and trained me up in Frankish learning for two or three years." -- Я кое-чему научился в этой стране, -- ответил Хайраддин. -- Когда я был ребенком, наше племя преследовали охотники за человеческим мясом [Хайраддин имеет в виду королевских солдат, истреблявших цыган.]. Вражья стрела попала в голову моей матери и уложила ее на месте. Я висел в одеяле у нее за плечами, и наши преследователи подобрали меня. Один священник выпросил меня у стрелков прево и воспитал. У него я два или три года учился франкским наукам.
"How came you to part with him?" demanded Durward. -- Как же ты ушел от него?
"I stole money from him -- even the God which he worshipped," answered Hayraddin, with perfect composure, "he detected me, and beat me -- I stabbed him with my knife, fled to the woods, and was again united to my people." -- Я украл у него деньги и бога, которому он поклонялся, -- с полным хладнокровием ответил Хайраддин. -- Он меня поймал и прибил. Тогда я зарезал его, убежал в лес и снова соединился с моим народом.
"Wretch!" said Durward, "did you murder your benefactor?" -- Негодяй! Как ты мог убить своего благодетеля?
"What had he to do to burden me with his benefits? -- The Zingaro boy was no house bred cur, to dog the heels of his master, and crouch beneath his blows, for scraps of food: -- He was the imprisoned wolf whelp, which at the first opportunity broke his chain, rended his master, and returned to his wilderness." -- Разве я просил его оказывать мне благодеяния? Цыганский мальчик -- не комнатная собачка, чтобы лизать руки хозяину и ползать под его ударами из-за куска хлеба. Волчонок, посаженный на цепь, в конце концов всегда порвет ее, загрызет хозяина и убежит в лес.
There was another pause, when the young Scot, with a view of still farther investigating the character and purpose of this suspicious guide, Наступила новая пауза, снова прерванная молодым шотландцем, который задался целью поближе познакомиться со своим подозрительным проводником, с его характером и намерениями.
asked Hayraddin whether it was not true that his people, amid their ignorance, pretended to a knowledge of futurity which was not given to the sages, philosophers, and divines of more polished society. -- А правда ли, -- спросил он Хайраддина, -- что ваш народ, несмотря на свое полное невежество, утверждает, будто ему открыто будущее, то есть он обладает знанием, в котором отказано ученым, философам и служителям алтаря более образованных народов?
"We pretend to it," said Hayraddin, "and it is with justice." -- Да, мы это утверждаем, и не без основания, -- сказал Хайраддин.
"How can it be that so high a gift is bestowed on so abject a race?" said Quentin. -- Каким образом эти высокие познания могут быть дарованы таким отверженцам, как вы?
"Can I tell you?" answered Hayraddin. -- "Yes, I may indeed, but it is when you shall explain to me why the dog can trace the footsteps of a man, while man, the nobler animal, hath not power to trace those of the dog. These powers, which seem to you so wonderful, are instinctive in our race. From the lines on the face and on the hand, we can tell the future fate of those who consult us, even as surely as you know from the blossom of the tree in spring what fruit it will bear in the harvest." -- Могу ли я объяснить вам?... -- спросил Хайраддин. -- Впрочем, я отвечу, если вы мне сперва объясните, каким образом собака находит человека по следам, тогда как человек, более совершенное животное, не может по следам найти собаку. Эта способность, которая кажется вам столь чудесной, дана нам от рождения как своего рода инстинкт. По чертам лица и линиям руки мы можем предсказать будущее человека так же верно, как вы по весеннему цвету дерева можете определить, какой плод оно принесет.
"I doubt of your knowledge, and defy you to the proof." -- Я не верю в ваши знания и смеюсь над этой вашей способностью.
"Defy me not, Sir Squire," said Hayraddin Maugrabin. "I can tell you that, say what you will of your religion, the Goddess whom you worship rides in this company." -- Не смейтесь, господин стрелок, -- сказал Хайраддин Мограбин. -- Я могу, например, сказать вам, что, какую бы вы ни исповедовали веру, богиня, которой вы поклоняетесь, -- здесь, в нашей компании.
"Peace!" said Quentin, in astonishment, "on thy life, not a word farther, but in answer to what I ask thee. -- Canst thou be faithful?" -- Молчи! -- воскликнул пораженный Квентин. -- Молчи, если дорожишь своей жизнью, и отвечай только на мои вопросы! Можешь ли ты быть верен?
"I can -- all men can," said the Bohemian. -- Могу, как и всякий человек.
"But wilt thou be faithful?" -- Но будешь ли ты верен?
"Wouldst thou believe me the more should I swear it?" answered Maugrabin, with a sneer. -- А вы мне больше поверите, если я поклянусь? -- ответил Мограбин с усмешкой.
"Thy life is in my hand," said the young Scot. -- Однако помни: твоя жизнь в моих руках, -- сказал шотландец.
"Strike, and see whether I fear to die," answered the Bohemian. -- Что ж, попробуйте ударить, и вы увидите, боюсь ли я смерти.
"Will money render thee a trusty guide?" demanded Durward. -- Могут ли деньги обеспечить твою верность?
"If I be not such without it, no," replied the heathen. -- Нет, не могут, если я захочу изменить.
"Then what will bind thee?" asked the Scot. -- В таком случае чем же можно добиться твоей верности?
"Kindness," replied the Bohemian. -- Добротой, -- ответил цыган.
"Shall I swear to show thee such, if thou art true guide to us on this pilgrimage?" -- Ну, хочешь, я поклянусь, что буду с тобой ласков и добр, если ты останешься верен нам во время пути?
"No," replied Hayraddin, "it were extravagant waste of a commodity so rare. To thee I am bound already." -- Нет, -- ответил Хайраддин, -- к чему понапрасну тратить свою доброту? Это редкий товар. Я и так обязан быть верным вам.
"How?" exclaimed Durward, more surprised than ever. -- Это почему? -- спросил еще более изумленный Квентин.
"Remember the chestnut trees on the banks of the Cher! The victim whose body thou didst cut down was my brother, Zamet the Maugrabin." -- Вспомните каштаны на берегу Шера! Человек, чей труп вы вынули из петли, был мой брат. Замет Мограбин.
"And yet," said Quentin, "I find you in correspondence with those very officers by whom your brother was done to death, for it was one of them who directed me where to meet with you -- the same, doubtless, who procured yonder ladies your services as a guide." -- И ты входишь в сделки с убийцами брата! -- сказал Квентин. -- Ведь это один из них сообщил нам, где мы встретим тебя, и он же, вероятно, взял тебя в проводники к этим дамам.
"What can we do?" answered Hayraddin, gloomily. "These men deal with us as the sheepdogs do with the flock, they protect us for a while, drive us hither and thither at their pleasure, and always end by guiding us to the shambles." -- Что поделаешь! -- мрачно ответил Хайраддин. -- Эти люди обращаются с нами, как овчарки со своим стадом: сперва они нас охраняют, гоняют взад-вперед, куда им вздумается, а в конце концов пригонят на бойню.
Quentin had afterwards occasion to learn that the Bohemian spoke truth in this particular, and that the Provost guard, employed to suppress the vagabond bands by which the kingdom was infested, entertained correspondence among them, and forbore, for a certain time, the exercise of their duty, which always at last ended in conducting their allies to the gallows. This is a sort of political relation between thief and officer, for the profitable exercise of their mutual professions, which has subsisted in all countries, and is by no means unknown to our own. Впоследствии Квентин имел возможность убедиться, что цыган говорил сущую правду: стража прево, на обязанности которой лежало истребление бродячих шаек, наводнявших страну, поддерживала с ними постоянные сношения, смотрела некоторое время сквозь пальцы на их проделки, а в конце концов всегда приводила их на виселицу. Такого рода связь между стражей и преступниками, одинаково выгодная для обеих сторон, существовала во всех странах и была не чужда и нашему отечеству.
Durward, parting from the guide, fell back to the rest of the retinue, very little satisfied with the character of Hayraddin, and entertaining little confidence in the professions of gratitude which he had personally made to him. He proceeded to sound the other two men who had been assigned him for attendants, and he was concerned to find them stupid and as unfit to assist him with counsel, as in the rencounter they had shown themselves reluctant to use their weapons. Отъехав от проводника, Дорвард, очень недовольный тем, что ему удалось о нем узнать, и нимало не полагаясь на его обещания верности, основанной на личной благодарности, присоединился к своему маленькому отряду с целью познакомиться с двумя другими своими подчиненными. С великим огорчением он увидел, что они оба непроходимо глупы и так же не способны помочь ему советом, как и оружием, в чем он уже имел недавно случай убедиться.
"It is all the better," said Quentin to himself, his spirit rising with the apprehended difficulties of his situation, "that lovely young lady shall owe all to me. What one hand -- ay, and one head can do -- methinks I can boldly count upon. I have seen my father's house on fire, and he and my brothers lying dead amongst the flames -- I gave not an inch back, but fought it out to the last. Now I am two years older, and have the best and fairest cause to bear me well that ever kindled mettle within a brave man's bosom." "Тем лучше, -- сказал себе Квентин, храбрость которого росла вместе с ожиданием могущих встретиться опасностей. -- Значит, эта прелестная девушка будет всем обязана мне. Кажется, я могу смело рассчитывать на то, что в состоянии сделать руки и голова одного человека. Я видел, как горел мой родной дом, видел убитых отца и братьев в пылающих развалинах, но не отступал ни на шаг и дрался до последней возможности. Теперь я на два года старше, и мною руководит лучшая, благороднейшая цель, какая когда-либо зажигала воинственный пыл в груди храбреца".
Acting upon this resolution, the attention and activity which Quentin bestowed during the journey had in it something that gave him the appearance of ubiquity. His principal and most favourite post was of course by the side of the ladies, who, sensible of his extreme attention to their safety, began to converse with him in almost the tone of familiar friendship, and appeared to take great pleasure in the naivete, yet shrewdness, of his conversation. Yet Quentin did not suffer the fascination of this intercourse to interfere with the vigilant discharge of his duty. Остановившись на этом решении, Квентин в продолжение всего пути проявил такую энергию и бдительность, что можно было только дивиться, как он везде поспевал. Разумеется, чаще всего и охотнее всего он находился возле дам, которые были так тронуты, его вниманием и заботами об их безопасности, что в своих беседах с ним незаметно перешли почти на дружеский тон. Им, видимо, очень нравилась его наивная, но не глупая, а подчас даже остроумная болтовня. Однако, несмотря на все обаяние таких отношений, Квентин был по-прежнему внимателен до мелочей в исполнении своего долга.
If he was often by the side of the Countesses, labouring to describe to the natives of a level country the Grampian mountains, and, above all, the beauties of Glen Houlakin, he was as often riding with Hayraddin in the front of the cavalcade, questioning him about the road and the resting places, and recording his answers in his mind, to ascertain whether upon cross examination he could discover anything like meditated treachery. As often again he was in the rear, endeavouring to secure the attachment of the two horsemen by kind words, gifts, and promises of additional recompense, when their task should be accomplished. Если он часто ехал подле дам, пытаясь по мере сил описать им, уроженкам равнин, Грампианские горы [Грампианские горы -- горная цепь в Шотландии.] и красоты Глен-хулакина, он также часто скакал и во главе отряда с Хайраддином, расспрашивая его о дороге и местах остановок и стараясь твердо запомнить его слова, чтобы потом, переспрашивая его, удостовериться, не собьется ли он в ответах и, следовательно, не замышляет ли измены. Не забывал он и двух своих подчиненных, ехавших сзади, и старался лаской, подарками и обещаниями денежной награды по окончании путешествия расположить их в свою пользу.
In this way they travelled for more than a week, through bypaths and unfrequented districts, and by circuitous routes, in order to avoid large towns. Nothing remarkable occurred, though they now and then met strolling gangs of Bohemians, who respected them, as under the conduct of one of their tribe -- straggling soldiers, or perhaps banditti, Who deemed their party too strong to be attacked -- or parties of the Marechaussee [mounted police], as they would now be termed, whom Louis, who searched the wounds of the land with steel and cautery, employed to suppress the disorderly bands which infested the interior. These last suffered them to pursue, their way unmolested by virtue of a password with which Quentin had been furnished for that purpose by the King himself. Так ехали они больше недели по малонаселенной местности, пробираясь уединенными тропинками и кружными дорогами, обходя города. За все это время с ними не произошло ничего замечательного. Встречались им, правда, бродячие шайки цыган, но, видя во главе отряда своего единоплеменника, они их не трогали. Попадались какие-то оборванцы -- не то беглые солдаты, не то разбойники; но и они, видно, боялись нападать на хорошо вооруженный отряд. Случалось им натыкаться и на военные разъезды (как они называются в наши дни), которые Людовик, лечивший раны своей несчастной страны огнем и мечом, рассылал по всему государству для истребления вооруженных шаек, наводнявших Францию. Но и военные разъезды пропускали путников без всяких задержек благодаря паролю, который Квентин получил от самого короля.
Their resting places were chiefly the monasteries, most of which were obliged by the rules of their foundation to receive pilgrims, under which character the ladies travelled, with hospitality and without any troublesome inquiries into their rank and character, which most persons of distinction were desirous of concealing while in the discharge of their vows. The pretence of weariness was usually employed by the Countesses of Croye as an excuse for instantly retiring to rest, and Quentin, as their majordomo, arranged all that was necessary betwixt them and their entertainers, with a shrewdness which saved them all trouble, and an alacrity that failed not to excite a corresponding degree of good will on the part of those who were thus sedulously attended to. Местами их остановок были преимущественно монастыри, большинство которых было обязано по своему уставу оказывать гостеприимство богомольцам (а дамы, как известно читателю, путешествовали именно под видом богомолок), не докучая им расспросами об их звании и положении в свете, ибо в те времена многие знатные люди отправлялись в путешествия к святым местам по обету и не желали быть узнанными. Дамы, ссылаюсь на усталость, тотчас по приезде на место удалялись в отведенное им помещение, а Квентин в качестве начальника отряда устраивал с хозяевами все необходимое для их отдыха и с таким вниманием и усердием заботился о всех мелочах, что вызывал глубокую признательность со стороны тех, к кому относились эти заботы.
One circumstance gave Quentin peculiar trouble, which was the character and nation of his guide, who, as a heathen and an infidel vagabond, addicted besides to occult arts (the badge of all his tribe), was often looked upon as a very improper guest for the holy resting places at which the company usually halted, and was not in consequence admitted within even the outer circuit of their walls, save with extreme reluctance. This was very embarrassing, for, on the one hand, it was necessary to keep in good humour a man who was possessed of the secret of their expedition, and, on the other, Quentin deemed it indispensable to maintain a vigilant though secret watch on Hayraddin's conduct, in order that, as far as might be, he should hold no communication with any one without being observed. This of course was impossible, if the Bohemian was lodged without the precincts of the convent at which they stopped, and Durward could not help thinking that Hayraddin was desirous of bringing about this latter arrangement for, instead of keeping himself still and quiet in the quarters allotted to him, his conversation, tricks, and songs were at the same time so entertaining to the novices and younger brethren, and so unedifying in the opinion of the seniors of the fraternity, that, in more cases than one, it required all the authority, supported by threats, which Quentin could exert over him, to restrain his irreverent and untimeous jocularity, and all the interest he could make with the Superiors, to prevent the heathen hound from being thrust out of the doors. He succeeded, however, by the adroit manner in which he apologized for the acts of indecorum committed by their attendant, and the skill with which he hinted the hope of his being brought to a better sense of principles and behaviour, by the neighbourhood of holy relics, consecrated buildings, and, above all, of men dedicated to religion. Немало хлопот доставляли Квентину характер и национальность его проводника. В святых обителях, где они чаще всего останавливались, на него смотрели как на язычника, бродягу и колдуна, так же как и на всех его единоплеменников, и считали его нежеланным и неподходящим гостем, вследствие чего пускали его не дальше наружной монастырской ограды, да и то с большим трудом. Это было очень неприятно и неудобно, так как, с одной стороны, Квентин считал, что ни в коем случае не следует раздражать человека, которому известна тайна их путешествия, а с другой -- он и сам желал бы иметь его, всегда на глазах, чтобы наблюдать за ним и по возможности не давать входить в какие-либо сношения с посторонними. А последнее было бы, разумеется, невозможно, если бы цыган помещался вне ограды тех монастырей, где они останавливались. Дорвард начинал подозревать, что этого-то именно а добивается Хайраддин, так как, вместо того чтобы смирно сидеть в отведенном ему помещении, он выкидывал разные штуки, распевал песни и пускался в веселые разговоры с послушниками и младшей братией, к их великому удовольствию и к недовольству старших монахов, возмущенных его неприличным поведением. Несколько раз, чтобы умерить неуместную веселость цыгана, Квентину приходилось пускать в ход всю свою власть и даже прибегать к угрозам; ему пришлось также потратить немало красноречия в объяснениях с монастырским начальством, чтобы не дать вышвырнуть эту неверную собаку за дверь. Однако до сих пор Квентину это удавалось благодаря ловкому приему, к которому он всегда прибегал. Упрашивая не выгонять бродягу, он говорил, что близость к священным реликвиям, святость монастырских стен, а главное, общество людей, посвятивших себя служению богу, должны благотворно повлиять на душу и разум этого грешника и даже могут способствовать его просветлению.
But upon the tenth or twelfth day of their journey, after they had entered Flanders, and were approaching the town of Namur, all the efforts of Quentin became inadequate to suppress the consequences of the scandal given by his heathen guide. The scene was a Franciscan convent, and of a strict and reformed order, and the Prior a man who afterwards died in the odour of sanctity. After rather more than the usual scruples (which were indeed in such a case to be expected) had been surmounted, the obnoxious Bohemian at length obtained quarters in an out house inhabited by a lay brother, who acted as gardener. The ladies retired to their apartment, as usual, and the Prior, who chanced to have some distant alliances and friends in Scotland, and who was fond of hearing foreigners tell of their native countries, invited Quentin, with whose mien and conduct he seemed much pleased, to a slight monastic refection in his own cell. Finding the Father a man of intelligence, Quentin did not neglect the opportunity of making himself acquainted with the state of affairs in the country of Liege, of which, during the last two days of their journey, he had heard such reports as made him very apprehensive for the security of his charge during the remainder of their route, nay, even of the Bishop's power to protect them, when they should be safely conducted to his residence. The replies of the Prior were not very consolatory. Но на десятый или двенадцатый день пути, когда они уже вошли во Фландрию, неподалеку от города Намюра, все старания Квентина предотвратить последствия буйного поведения его дикаря проводника и замять поднятый им скандал не привели ни к чему. Дело происходило в одном францисканском монастыре с очень строгим и суровым уставом, настоятель которого был впоследствии причислен к лику святых. После долгих препирательств (как и следовало ожидать в таком месте) Квентину наконец удалось поместить несносного цыгана в отдельном домике монастырского садовника. Тотчас по приезде дамы, как всегда, удалились в отведенные им комнаты, а настоятель, у которого оказались в Шотландии друзья и знакомые и который вообще любил послушать рассказы иностранцев, пригласил Квентина, почему-то сразу ему приглянувшегося, в свою келью -- разделить с ним его скромную монастырскую трапезу. Отец настоятель оказался человеком умным и образованным, и Квентин решил воспользоваться случаем, чтобы порасспросить его о положении дел в Льеже и его окрестностях. За последние два дня до него стали доходить слухи, заставлявшие его серьезно опасаться, удастся ли им благополучно достигнуть места своего назначения и будет ли епископ в состоянии дать верное убежище дамам, даже если бы им удалось добраться к нему. Ответы настоятеля были весьма неутешительны.
нет соответствия [Францисканцы -- монахи ордена св. Франциска (монахи делились на братства или ордена); францисканцы называли себя нищенствующими, но на самом деле их монастыри были весьма богатыми.]
He said that the people of Liege were wealthy burghers, who, like Jeshurun [a designation for Israel] of old, had waxed fat and kicked -- that they were uplifted in heart because of their wealth and their privileges -- that they had divers disputes with the Duke of Burgundy, their liege lord, upon the subject of imports and immunities and that they had repeatedly broken out into open mutiny, whereat the Duke was so much incensed, as being a man of a hot and fiery nature, that he had sworn, by Saint George, on the next provocation, he would make the city of Liege like to the desolation of Babylon and the downfall of Tyre, a hissing and a reproach to the whole territory of Flanders. -- Граждане Льежа, -- сказал он, -- все богатые люди, разжиревшие и забывшие бога; они возгордились своим богатством и привилегиями, много раз спорили с герцогом, своим законным господином, по поводу разных льгот и налогов, и не раз эти споры переходили в открытое восстание, так что герцог, человек горячий и вспыльчивый, выведенный наконец из терпения, поклялся святым Георгием, что при первом же новом бунте он накажет мятежников для примера и острастки всей Фландрии и Льеж постигнет та же участь, какая некогда постигла Вавилон и Тир.
[Babylon: taken by Cyrus in 538 B. C. See Revelation xviii, 21: "A mighty angel took up a stone . . . and cast it into the sea, saying, Thus with violence shall that great city Babylon be thrown down, and shall be found no more."] [Вавилон и Тир -- богатые и могущественные города древнего Востока. Вавилон не раз подвергался во время войн разрушению, Тир был разрушен Александром Македонским.]
[Tyre: conquered by Alexander the Great in 332 B. C. "I will make thee a terror, and thou shalt be no more . . . yet shalt thou never be found again, saith the Lord God." Ezekiel xxvi, 21.] нет соответствия
"And he is a prince by all report likely to keep such a vow," said Quentin, "so the men of Liege will probably beware how they give him occasion." -- И, судя по слухам, герцог -- такой человек, который не поколеблется выполнить свою угрозу. -- заметил Квентин, -- так что, надо думать, жители Льежа будут теперь вести себя осторожней.
"It were to be so hoped," said the Prior, "and such are the prayers of the godly in the land, who would not that the blood of the citizens were poured forth like water, and that they should perish, even as utter castaways, ere they make their peace with Heaven. Also the good Bishop labours night and day to preserve peace, as well becometh a servant of the altar, for it is written in Holy Scripture, Beati pacifici. But" -- Here the good Prior stopped, with a deep sigh. -- Будем надеяться, -- сказал настоятель. -- Об этом молят бога все благочестивые граждане нашей страны, не желающие, чтобы кровь человеческая лилась как вода и чтобы люди погибали как отверженцы, не примирившись с небом. Наш добрый епископ также денно и нощно печется о сохранении мира, как и подобает служителю алтаря, ибо в писании сказано: "Beati pacific!..." [Блаженны миротворцы (лат.).] Но... -- Здесь настоятель умолк и тяжело вздохнул.
Quentin modestly urged the great importance of which it was to the ladies whom he attended, to have some assured information respecting the internal state of the country, and what an act of Christian charity it would be, if the worthy and reverend Father would enlighten them upon that subject. Квентин объяснил почтенному старику, как важно было для дам, которых он сопровождал, иметь точные сведения о положении в стране, и постарался убедить отца настоятеля, что с его стороны было бы поистине добрым делом сообщить им все, что ему известно на этот счет.
"It is one," said the Prior, "on which no man speaks with willingness, for those who speak evil of the powerful, etiam in cubiculo [even in the bed chamber], may find that a winged thing shall carry the matter to his ears. Nevertheless, to render you, who seem an ingenuous youth, and your ladies, who are devout votaresses accomplishing a holy pilgrimage, the little service that is in my power, I will be plain with you." -- Никто не говорит охотно об этих вещах, -- сказал настоятель, -- ибо все, сказанное о сильных мира сего etiam in cubiculo [Даже в спальне (лат.).], обращается в крылатую весть, которая в конце концов всегда дойдет до их ушей. Тем не менее, желая оказать посильную услугу вам, ибо вы кажетесь мне достойным, рассудительным молодым человеком, и вашим спутницам, исполняющим столь богоугодное дело, я буду с вами вполне откровенен.
He then looked cautiously round and lowered his voice, as if afraid of being overheard. Тут он подозрительно оглянулся, словно боясь, как бы его не подслушали, и продолжал, понизив голос:
"The people of Liege," he said, "are privily instigated to their frequent mutinies by men of Belial [in the Bible this term is used as an appellative of Satan], who pretend, but, as I hope, falsely, to have commission to that effect from our most Christian King, whom, however, I hold to deserve that term better than were consistent with his thus disturbing the peace of a neighbouring state. Yet so it is, that his name is freely used by those who uphold and inflame the discontents at Liege. There is, moreover, in the land, a nobleman of good descent, and fame in warlike affairs, but otherwise, so to speak, Lapis offensionis et petra scandali -- and a stumbling block of offence to the countries of Burgundy and Flanders. His name is William de la Marck." -- Жителей Льежа постоянно подбивают на восстания сыны Велиала, утверждающие -- надеюсь, ложно, -- будто они действуют по поручению нашего наихристианнейшего короля. Я, со своей стороны, считаю его слишком достойным этого высокого звания, чтобы допустить, что он способен нарушать мир и благоденствие соседнего государства. Но, как бы то ни было, имя его вечно на устах у тех, кто сеет и раздувает недовольство среди льежских граждан. Кроме того, есть здесь у нас один дворянин, человек знатного рода, прославившийся своими воинскими подвигами, но во всем остальном он lapis offensionis et petra scandali [Камень преткновения (лат.).] -- настоящее бельмо на глазу у всей Фландрии и Бургундии. Человека этого зовут Гийом де ла Марк.
"Called William with the Beard," said the young Scot, "or the Wild Boar of Ardennes?" -- По прозванию Бородатый, -- докончил Дорвард, -- или Арденнский Дикий Вепрь.
"And rightly so called, my son," said the Prior, "because he is as the wild boar of the forest, which treadeth down with his hoofs and rendeth with his tusks. And he hath formed to himself a band of more than a thousand men, all, like himself, contemners of civil and ecclesiastical authority, and holds himself independent of the Duke of Burgundy, and maintains himself and his followers by rapine and wrong, wrought without distinction upon churchmen and laymen. Imposuit manus in Christos Domini -- he hath stretched forth his hand upon the anointed of the Lord, regardless of what is written, 'Touch not mine anointed, and do my prophets no wrong.' -- Even to our poor house did he send for sums of gold and sums of silver, as a ransom for our lives, and those of our brethren, to which we returned a Latin supplication, stating our inability to answer his demand, and exhorting him in the words of the preacher, Ne moliaris amico tuo malum, cum habet in te fiduciam [devise not evil against thy neighbour who dwelleth by thee in security]. Nevertheless, this Guilielmus Barbatus, this William de la Marck, as completely ignorant of humane letters as of humanity itself, replied, in his ridiculous jargon, Si non payatis, brulabo monasterium vestrum [if you do not pay, I will burn your monastery. A similar story is told of the Duke of Vendome, who answered in this sort of macaronic Latin the classical expostulations of a German convent against the imposition of a contribution. S.]." -- И это прозвище вполне ему подходит, сын мой, -- сказал настоятель. -- Он в самом деле дикий лесной вепрь, который топчет своими копытами и разрывает клыками все, что попадается ему на пути. Он набрал себе шайку -- более тысячи человек -- таких же разбойников, как он сам, не признающих ни светской, ни духовной власти, держится независимо от герцога Бургундского и живет грабежом и насилием, нападая и на духовных лиц и на мирян -- без разбора. Imposuit manus in Christos Domini [Наложил руки на помазанников божьих (лат.).], он поднимает руку даже на помазанников божьих, вопреки словам, сказанным в писании: "Не касайся моих помазанников и не делай зла моим пророкам". Даже нашей смиренной обители он предъявил требование прислать ему серебра и золота в виде выкупа за наши жизни -- мою и братии. На это мы ответили ему латинским посланием, объясняя, что мы не в состоянии исполнить подобное требование, и увещевая его словами проповедника: "Ne moliaris amico tuo malum, cum habet in te fiduciam" [Чтобы ты не замышлял зла своему другу, когда тот тебе доверяет (лат.).]. Но, невзирая ни на что, этот Гийом Бородатый, или Гийом де ла Марк, так же отвергающий человеческие знания, как и человеческие чувства, ответил нам на смехотворном жаргоне, который он, видимо, принимает за латынь: "Si поп payatis, brulabo monasterium vostrum" [Коли не заплатишь, сожгу ваш монастырь.].
"Of which rude Latin, however, you, my good father," said the youth, "were at no loss to conceive the meaning?" -- Тем не менее, отец мой, вы поняли смысл этой варварской латыни, -- заметил Квентин.
"Alas! my son," said the Prior, "Fear and Necessity are shrewd interpreters, and we were obliged to melt down the silver vessels of our altar to satisfy the rapacity of this cruel chief. May Heaven requite it to him seven fold! Pereat improbus -- Amen, amen, anathema esto! [let the wicked perish. Let him be anathema! 'In pronouncing an anathema against a person, the church excludes him from her communion; and he must, if he continue obstinate, perish eternally.' Cent. Dict.]" -- Увы, мой сын, страх и нужда -- лучшие из наставников! -- сказал настоятель. -- Делать нечего, пришлось расплавить серебряные сосуды нашего алтаря, чтобы удовлетворить алчность этого разбойника, да воздаст ему небо сторицей! Pereat improbus -- amen, amen, anathema esto [Да погибнет бесчестный, аминь, аминь, анафема! (лат.])!
"I marvel," said Quentin, "that the Duke of Burgundy, who is so strong and powerful, doth not bait this boar to purpose, of whose ravages I have already heard so much." -- Я только дивлюсь одному, -- сказал Квентин, -- как могущественный герцог Бургундский не усмирил этого зверя, о бесчинствах которого я уже столько слышал.
"Alas! my son," said the Prior, "the Duke Charles is now at Peronne, assembling his captains of hundreds and his captains of thousands, to make war against France, and thus, while Heaven hath set discord between the hearts of those great princes, the country is misused by such subordinate oppressors. But it is in evil time that the Duke neglects the cure of these internal gangrenes, for this William de la Marck hath of late entertained open communication with Rouslaer and Pavillon, the chiefs of the discontented at Liege, and it is to be feared he will soon stir them up to some desperate enterprise." -- Увы, сын мой, -- ответил настоятель, -- герцог Карл в настоящее время в Перонне, где он собрал начальников своих войск, чтобы объявить войну Франции. А пока по воле божьей идет раздор между двумя великими государями, страна остается под властью мелких угнетателей. Но все-таки скажу: напрасно герцог не принимает решительных мер против этой внутренней язвы, ибо Гийом де ла Марк вошел уже в открытые сношения с Руслером и Павийоном -- вожаками недовольных жителей Льежа -- и теперь, того и гляди, подобьет их на какую-нибудь отчаянную проделку.
"But the Bishop of Liege," said Quentin, "he hath still power enough to subdue this disquieted and turbulent spirit -- hath he not, good father? Your answer to this question concerns me much." -- Но разве у епископа Льежского не хватит влияния и власти, чтобы подавить мятеж, отец мой? -- спросил Квентин. -- Прошу вас, скажите мне откровенно ваше мнение: ваш ответ чрезвычайно важен для меня.
"The Bishop, my child," replied the Prior, "hath the sword of Saint Peter, as well as the keys. He hath power as a secular prince, and he hath the protection of the mighty House of Burgundy, he hath also spiritual authority as a prelate, and he supports both with a reasonable force -- of good soldiers and men at arms. This William de la Marck was bred in his household, and bound to him by many benefits. But he gave vent, even in the court of the Bishop, to his fierce and bloodthirsty temper, and was expelled thence for a homicide committed on one of the Bishop's chief domestics. From thenceforward, being banished from the good Prelate's presence, he hath been his constant and unrelenting foe, and now, I grieve to say, he hath girded his loins, and strengthened his horn against him." -- У епископа, дитя мое, меч и ключи святого Петра, -- ответил настоятель. -- Он пользуется покровительством могущественного бургундского дома, в его руках сосредоточена светская и духовная власть, и в случае нужды он может поддержать ее с помощью довольно значительного и хорошо вооруженного войска. Гийом де ла Марк вырос в доме епископа, который оказал ему много благодеяний. Но даже в то время он проявил уже свой необузданный, кровожадный характер и был изгнан его преосвященством за убийство одного из его слуг. С тех пор он сделался непримиримым врагом доброго епископа, а в настоящее время -- говорю это с глубокой скорбью -- точит зубы, чтобы ему отомстить.
нет соответствия [Меч -- символ светской власти, ключи -- символ духовной власти (епископ Льежский был одновременно и сеньором Льежа и его духовным владыкой). Апостол Петр считался основателем римской церкви, первым папой. На католических иконах его изображали с двумя ключами в руках, символизирующими власть церкви определять и прощать грехи.]
"You consider, then, the situation of the worthy Prelate as being dangerous?" said Quentin, very, anxiously. -- Так, значит, вы считаете положение его преосвященства опасным? -- спросил Квентин с тревогой.
"Alas! my son," said the good Franciscan, "what or who is there in this weary wilderness, whom we may not hold as in danger? But Heaven forefend I should speak of the reverend Prelate as one whose peril is imminent. He has much treasure, true counsellors, and brave soldiers, and, moreover, a messenger who passed hither to the eastward yesterday saith that the Duke of Burgundy hath dispatched, upon the Bishop's request, an hundred men at arms to his assistance. This reinforcement, with the retinue belonging to each lance, are enough to deal with William de la Marck, on whose name be sorrow! -- Amen." -- Увы, сын мой! -- ответил почтенный францисканец. -- Что или кто в этом жестоком мире может считать себя в безопасности? Но сохрани меня бог утверждать, что нашему почтенному прелату грозит неминуемая гибель! Он богат, у него много верных советников и прекрасное, храброе войско. К тому же проехавший здесь вчера гонец сообщил нам, что герцог Бургундский, по просьбе епископа, прислал ему на подмогу сотню копейщиков. Этого подкрепления, считая с прислугой каждого копья [Копье -- воинское подразделение; в войсках Карла Бургундского состояло из десяти воинов, в войсках Людовика XI -- из шести.], вполне достаточно, чтобы отразить нападение Гийома де ла Марка -- да будет проклято его имя! Аминь!
At this crisis their conversation was interrupted by the Sacristan, who, in a voice almost inarticulate with anger, accused the Bohemian of having practised the most abominable arts of delusion among the younger brethren. He had added to their nightly meal cups of a heady and intoxicating cordial, of ten times the strength of the most powerful wine, under which several of the fraternity had succumbed, and indeed, although the Sacristan had been strong to resist its influence, they might yet see, from his inflamed countenance and thick speech, that even he, the accuser himself, was in some degree affected by this unhallowed potation. Moreover, the Bohemian had sung songs of worldly vanity and impure pleasures, he had derided the cord of Saint Francis, made jest of his miracles, and termed his votaries fools and lazy knaves. Lastly, he had practised palmistry, and foretold to the young Father Cherubin that he was helped by a beautiful lady, who should make him father to a thriving boy. На этом месте разговор Квентина с настоятелем был прерван вошедшим причетником, который прерывающимся от гнева голосом донес отцу настоятелю, что цыган сеет неслыханный соблазн среди меньшой братии. За вечерней трапезой он подлил в их питье какого-то пьяного зелья в десять раз крепче самого крепкого вина, так что многие монахи опьянели. И, хотя сам обвинитель всячески старался показать, что он устоял против действия одуряющего напитка, его отяжелевший язык и сверкающие глаза доказывали как раз обратное. Кроме того, цыган распевал мирские, непристойные песни, смеялся над святым Франциском, издевался над его чудесами и обзывал его последователей дураками и тунеядцами. Наконец, он даже осмелился заняться колдовством и предсказал молодому отцу Керубино, что какая-то красивая дама полюбит его и сделает отцом чудесного мальчика.
The Father Prior listened to these complaints for some time in silence, as struck with mute horror by their enormous atrocity. When the Sacristan had concluded, he rose up, descended to the court of the convent, and ordered the lay brethren, on pain of the worst consequences of spiritual disobedience, to beat Hayraddin out of the sacred precincts with their broom staves and cart whips. Настоятель выслушал донесение в молчании, словно онемев от ужаса. Когда же причетник окончил перечень совершенных цыганом преступлений, он встал, вышел на монастырский двор и, под страхом тяжелой кары в случае неповиновения, приказал всем послушникам вооружиться метлами и бичами и выгнать Хайраддина за ограду святой обители.
This sentence was executed accordingly, in the presence of Quentin Durward, who, however vexed at the occurrence, easily saw that his interference would be of no avail. Это приказание было немедленно исполнено в присутствии Дорварда, который очень сожалел о случившемся, но не решился сказать ни слова, так как прекрасно понимал, что на этот раз его вмешательство ни к чему не приведет.
The discipline inflicted upon the delinquent, notwithstanding the exhortations of the Superior, was more ludicrous than formidable. The Bohemian ran hither and thither through the court, amongst the clamour of voices, and noise of blows, some of which reached him not because purposely misaimed, others, sincerely designed for his person, were eluded by his activity, and the few that fell upon his back and shoulders he took without either complaint or reply. The noise and riot was the greater, that the inexperienced cudgel players, among whom Hayraddin ran the gauntlet, hit each other more frequently than they did him, till at length, desirous of ending a scene which was more scandalous than edifying, the Prior commanded the wicket to be flung open, and the Bohemian, darting through it with the speed of lightning, fled forth into the moonlight. Несмотря на все увещания настоятеля, наказание преступника вышло скорее забавным, чем устрашающим. Цыган, как бесноватый, метался по всему двору среди общего гвалта и свиста бичей, которые по большей части попадали мимо -- иногда преднамеренно, иногда благодаря удивительной ловкости и изворотливости преступника; если же ему и досталось несколько ударов по плечам и спине, то он вынес их совершенно спокойно. Шум и крики были тем сильней, что непривычные к такого рода упражнениям монахи чаще стегали друг друга, чем Хайраддина. Наконец, желая прекратить это не столько поучительное, сколько скандальное зрелище, настоятель приказал отворить ворота, и цыган, проскользнув в них с быстротой молнии, бросился прочь от монастырских стен.
During this scene, a suspicion which Durward had formerly entertained, recurred with additional strength. Hayraddin had, that very morning, promised to him more modest and discreet behaviour than he was wont to exhibit, when they rested in a convent on their journey, yet he had broken his engagement, and had been even more offensively obstreperous than usual. Something probably lurked under this, for whatever were the Bohemian's deficiencies, he lacked neither sense, nor, when he pleased, self command, and might it not be probable that he wished to hold some communication, either with, his own horde or some one else, from which he was debarred in the course of the day by the vigilance with which he was watched by Quentin, and had recourse to this stratagem in order to get himself turned out of the convent? Пока происходила описанная нами сцена, подозрение, не раз уже мелькавшее у Квентина, овладело им с новой силой. Только сегодня утром Хайраддин обещал ему исправиться и на следующем привале в монастыре вести себя благопристойно, однако он не только не сдержал обещания, но вел себя еще хуже, еще безрассуднее прежнего. Очевидно, дело было нечисто: каковы бы ни были пороки цыгана, его никак нельзя было упрекнуть в недостатке здравого смысла или самообладания. Тут, наверно, крылся какой-нибудь умысел: вероятно, ему необходимо было повидаться с кем-нибудь из своих единоплеменников или встретить кого-нибудь, а так как сделать это днем он не мог благодаря бдительному надзору Квентина, то он и придумал подстроить этот скандал, чтобы хоть ночью вырваться из монастыря.
No sooner did this suspicion dart once more through Quentin's mind, than, alert as he always was in his motions, he resolved to follow his cudgelled guide, and observe (secretly if possible) how he disposed of himself. Accordingly, when the Bohemian fled, as already mentioned, out at the gate of the convent, Quentin, hastily explaining to the Prior the necessity of keeping sight of his guide, followed in pursuit of him. Как только у Квентина мелькнуло это подозрение, молодой шотландец, всегда смелый и быстрый в своих действиях, решил бежать за Хайраддином и по возможности незаметно проследить за ним. Поэтому не успел цыган выскочить за монастырские ворота, как Квентин, наскоро объяснив настоятелю, что ему нельзя терять из виду своего проводника, бросился вслед за ним.

К началу страницы

Титульный лист | Предыдущая | Следующая

Граммтаблицы | Тексты

Hosted by uCoz